[Колледж Вайтроз]

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » [Колледж Вайтроз] » Первый этаж » Столовая


Столовая

Сообщений 61 страница 64 из 64

61

Микки поднял на Алекса глаза и тут же опустил их, чувствуя, какая ясность могла мелькнуть и насколько сильно это могло напугать Сорокера. Нет, Майкл не был соблазнителем. Он просто очень отчётливо понимал, что ему нужно делать. Чувствовал и до рези в левой стороне груди хотел этого. Неутолимо.
Собственный шёпот в данной ситуации казался безумно похабным, но Микки старался говорить мягко.
- Не волнуйся...Ты мне доверяешь?
Зачем они это делают. Зачем он сам это делает - ведь Алекс как будто бы и не хочет, ему банально любопытно. А Микки царапает собственное сердце в кровь с садистским удовольствием наблюдая за ранами - потому что, боже, как же одурманивают эти поцелуи и как сводит с ума тело под ладонями - завтра раны будут болеть. И кровоточить ещё сильнее. На ради такого, он может потерпеть. В конце концов, это не Джисус такой, это любовь у него такая - долгая и болезненная, медленно сжигающая и заставляющая сгорать.
Микки кончиком языка исследовал шею Сорокера, будто бы бросая вызов самому себе. Собственное сердце на такую смелость откликнулось парой лишних ударов. Дальше поцелуи стали ощутимее, напористее. Юноша спустился губами к груди, раздаривая поцелуй за поцелуем. Руки уже давно перестали действовать - они лежали на полу по бокам от Алекса, периодически сгибаясь в кулаки. Собственное возбуждение необходимо было куда-то деть, и от одной мысли о том, кого именно Джисус сейчас распаляет ещё больше, можно было кончить. И такое внезапное завершение было вполне реальным, но далеко не самым радужным.
Язык коснулся соска, затем губы. Несколько секунд - и Микки снова спускается вниз, на этот раз уже с вполне сформировавшейся целью. Пальцы расстёгивают пуговицу, после молнию и стягивают джинсы только до колен, чтобы у Сорокера было меньше свободы действий. Нижнее больё стягивается до того же уровня, но более деликатно - так, чтобы пальцы коснулись бёдер и мягко спустились вниз.
Майкл устремляет внимательный взгляд не возбуждённую часть тела Алекса и немного насмешливо приподнимает правую бровь.
- Мог и не волноваться, - зачем-то он пробубнил себе под нос, облизывая пересохшие губы. Склонив голову ниже, Джисус дотронулся сначала пальцами. Почувстовав ответную реакцию, юноша склонился ещё ниже и попытался сомкнуть губы чуть ли не у основания. Не вышло. Отодвинувшись слегка дальше, задвигался вперёд-назад даже не столько головой, сколько почти всем корпусом.
Невыносимо сильно хотелось почувствовать дрожь под собственным телом. Это казалось чем-то невозможным и после такого не жалко было просто свалиться рядом, впасть в кому, уснуть и не просыпаться, видеть сны - яркие и тёплые, нежные, весёлые и...Хотя, собственное тело не позволит так быстро на этом закончить.
А пока его губы на чужом члене. И кто в этой ситуации получает больше удовольствия - ещё вопрос спорный..

+1

62

Если бы дело происходило год назад - Алекс бы по потолку скакал от радости: он! по настоящему! целуется! Но теперь ему недостаточно этих поцелуев. Это как с жаждой - вваливаешься после выматывающей игры домой и мечтаешь хотя бы о жалком глотке воды. А потом присасываешься к стакану и никак не можешь остановиться, даже когда уже захлёбываешься и булькаешь. Сейчас Алекс тоже захлёбывается. Задыхается и перехватывает воздух. Поцелуй за поцелуем. Ласка за лаской.
Поцелуи лопаются на коже капельками воздуха. И дрожание, напряжение, нарастающий сладкий жар пока ещё не прорываются наружу, лишь намекают о себе короткими вдохами.
А Микки ловко и беззастенчиво касается своими пальцами везде, где ему только хочется. И не только ему, что удивительно. Такое ощущение, будто на теле Сорокера, как на карте, нанесены невидимые значки - "целовать здесь", "гладить там", а Майк эти значки видит.
Мик, ты... Алекс тут же забывает, что хотел сказать. Хотел ли? Чем громче говоришь, тем меньше в голосе интима. Поэтому Алекс продолжает просто беззвучно шевелить губами как в молитве.
А мечта с узкими бедрами и отчаянно холодной нежной кожей звякает пряжкой брючного ремня, проезжается пальцами по джинсовой ткани. И страшно, и хочется. Страшно хочется.
Если не думать о том, какого пола раздевающий тебя человек, а сосредоточится, на том, как он это делает... очень увлеченно. Двоюродная сестрёнка Алекса почти так же раздевает и одевает своих кукол.
Наверное, лучше всего просто спокойно лежать, принимая драгоценные поцелуи и почти не отличаясь неподвижностью от тех самых кукол сестрёнки. Микки ведь знает, что делает. Доверяю... - выдохнул Алекс, не открывая глаз.
Довериться. Мычать чего-то там шепотом, изгибаться. Позволять себя гладить. Просто позволять. А глаза при этом можно и не открывать, какая разница. Так ведь даже удобнее, ага...
Пальцы у Микки тоже холодные. От этого одновременно очень хочется отодвинуться и наоборот. Это как щекотка - когда, с одной стороны, мучительно неудобно, а с другой - невозможно позволить, чтобы чужие пальцы перестали до тебя дотрагиваться. Или не холодные пальцы, просто сам Алекс горит? В адском пламени, в тартарарах. Он замирает и подрагивает, но не потому, что неприятно, а потому как - непривычно. Это совсем не так, когда дотрагиваешься сам до себя. Всегда выходит наскоро, чуть позорно и мало. Не так. И оргазмы хэнд-мэйд приносят не наслаждение, а облегчение.
А Микки продолжает уже губами. Так же сосредоточенно, как целуется. Любовно.
Если Алекс не кончает сию секунду – то это только из-за того, что слишком сильно себя держит. Держит от того, чтоб оттолкнуть Микки, сбежать, а потом выть от собственной глупости. Держит от того, чтоб содрать с того же Микки его тряпки и загнуть прямо тут. Тот против не будет, вряд ли даже дёрнется, но не надо, не надо. Алекс держится.
Страх и возбуждение прекрасно сочетаются между собой.
Сбитые пальцы скользят по тёмным волосам. Аллегория нежности. Это красиво.
А потом Алекс вцепляется в собственные бёдра, сжимая пальцы на них сильнее, чем на горле врага во время драки. Стоп... Думать о другом. Иначе сдохнешь от счастья. Мысли, мысли. Бред сумасшедшего. Меня зовут Александр Авраам Сорокер. Я не знаю, сколько мне лет. Я неизлечимо болен. Моя память – дуршлаг. Какой сегодня день? Пятница? Понедельник? Зашибистительный день, вот какой. Завтра? Какое завтра?
Привет, Микки. Как дела? Давно не виделись. Недавно? Похер. Не возражаешь, если я тебя трахну?

Можно спросить. Можно не спрашивать.
А потом мир закручивается в пружину и бьёт током в спинной мозг. Алекса ломает так, что впору было бы испугаться, останься хоть одна извилина, не вопящая от наслаждения. Он опирается на грязноватый пол только пятками и затылком, тело пытается воспарить.
Когда, наконец, отпускает, остаётся только звон в ушах, сквозь который слышно собственное сбитое дыхание, блаженная пустота внутри и что-то ещё...
И чем больше успокаивается дыхание, тем сильнее хочется это что-то выразить. Вот только Алекс и понятия не имеет, что нужно говорить. «Я тебя люблю», «Большое спасибо» или «А тебя не тошнит?»?
Поэтому он маскируется. Неловко и наивно, заменяя одни три слова на другие три. Сорокер осторожно, почти по слогам произносит: Теперь я, Мик. Со всей торжественностью и нежностью, на которые он еще способен.
Можно было бы просто уйти сейчас. Ведь никто никому ничем не обязан и пока не привязан. Но это кажется более неправильным, чем то, что делат Алекс. Он стягивает с Микки кофту.
Вот странно, Сорокер ведь так хотел дорваться до тела, а потом вдруг уступил инициативу и в итоге оказался почти полностью раздетым рядом с так же почти полностью экипированным Джисусом. Просто потому, что тот знал, что делать. Но сейчас Алекс тоже знает. Вряд ли они с разных планет и кардинально отличаются в реакциях.
У каждого своя правда, у каждого свои интересы и...
На них слишком много одежды.
Майки оказывается настолько тощим, что рука Алекса свободно проникает даже в нерасстёгнутые джинсы.
И только потом Алекс, всё ещё пребывающий на другой планете, догадывается, что нужно расстегнуть ремень, пуговицу, молнию. Проделывает это, дрожа не от холода, а от... Какая разница.
И не отступает чувство, что это всё совершеннейшим образом зря. Они слишком торопятся. Сорокер так себя и чувствует – как ребёнок, который стянул кремовую розочку с торта, пока все остальные только подходили к чайному столу.
Склонившись над Джисусом, Алекс замирает. Микки смотрит прямо в глаза и его взгляд весит, как два солнца. И Алекс опускает голову только из-за тяжести взгляда. Только из-за этого.
Вкус настолько непривычный, что захотелось остановиться и разобраться в новых ощущениях. Но это было бы невежливо по отношению к Майклу.
Язык впитывает соль и влагу, какую-то удивительно терпкую субстанцию, покалывающую язык, как слишком крепкая заварка. Пот. Обычный пот, немного смегмы, пара тоненьких волосков, щекочущих нёбо.
Губами, языком Алекс обследует неизведанные территории. Даже не пытается глубоко заглотить, как Микки, но помогает себе движением руки с мастерством давно одинокого человека.
Алекс никогда не думал, что будет заниматься таким. Но о том, что при этом будет испытывать возбуждение, не догадался бы вообще никогда. А что тут думать? Действовать надо.

0

63

На полу неудобно - но это кажется единственным минусом в сложившейся ситуации. Микки медленно выдыхает, слишком часто пропуская выдохи, задерживая слишком большое количество воздуха в себе. Ему сложно справиться с нахлынувшими ощущениями, он пытается сделать это слабыми стонами, закушеной губой, закрытыми глазами. Микки пытается сдерживать себя, сам не зная зачем.
Он чувствует, что всё это - лишь иллюзия. От этого становится холодно, мерзко и как-то щекочуще-больно. Как будто он впервые за столько лет почувствовал, какого это, быть разрезанным тоненьким лезвием, холодящим все внутренности одновременно. Потому что Микки знает, не понимает, а именно знает - это видно по каждому действию Алекса - тот представляет на месте Джисуса другого. Другую. Просто призрачный силуэт, не мальчика, а именно что девушку.
Алекс делает это только из вежливости. Чёрт возьми, он делает это из вежливости!
Микки чувствует, как постепенно к горлу подступает ком. Как на глаза наворачиваются слёзы, он плотнее закрывает их, буквально щурится. Чтобы только не плакать - это глупо, это так не по-взрослому. Майкл знает, почему он никого никогда не подпускает к себе. Он слишком чувствителен, слишком слаб, ему проще находиться на расстоянии и лелеять свои глупые мечты, стройные, как струйки формалина на руках. От пальцев вниз по рукам, огибая запястья.
Ему не хочется думать о том, что для него всё происходящее - самое нежное, желанное в жизни. В свои семнадцать ему не нужно было больше ничего - ему и раньше почти ничего не было нужно. Для него собственный мир с грёзами о амнизийном Сорокере, пожалуй, был единственно необходимым. А теперь этот мир рассыпался, словно был построен на песчаном берегу и, что самое больное - Майкл разрушал его сам. Топтался на нём кедами.
Потому что для Сорокера это было игрой. Это было первым опытом, чем-то интересным на один день. Никаких чувств - какие к чёрту тут могут быть чувства? Голые инстинкты, страсть, больше похожая на жажду. Семнадцатилетний парень, никогда не общающийся с девушками. Всё просто, как дважды два.
И Микки старается об этом не думать. Старается изо всех сил, чувствует, как тело словно понемногу приближается к финальной точке, как внизу всё мучительно сладко сводит, чувствует, как слёзы стекают по щекам. От обиды, от ненужности, от слишком долго сдерживаемых эмоций. Сейчас они прорвались, как вода проламывает платину. Именно сейчас, когда они настолько лишние.
Только не истери, Майк, только не сейчас, - а ведь он и вправду немного сумасшедший. Он реагирует на всё слишком амбивалентно.
- Нет, нет, не надо, - почти панически, уже на самой грани, сквозь вставшие в горле слёзы, страшно и больно одновременно сдаваться и проигрывать. Микки отталкивает Алекса, несильно, всё ещё чересчур возбуждённый, всё ещё пытаясь выровнять дыхание, он прижимает ноги к себе и обнимает их, утыкаясь спиной в дверцу одного из шкафчиков, головой - в колени.
Он ненавидит себя сейчас. За то, что никогда не был обычным, за то, что у него никогда не было родителей, которые его бы любили, за то, что у него нет и не будет нормальной жизни, за то, что он влюблён до безумия, до зажимающей голову боли в человека, который никогда не сможет ответить ему взаимностью, за своё отчаянье, за бенадёжность всего происходящего, за то, что о большем он и мечтать не мог, вот только в самый неподходящий момент всё сам испортил. За то, что испугался.

За то, что сошёл с ума.

0

64

Неужели я так плохо всё делаю? - неловко пошутил Алекс, стараясь не показать, что он задет.
Можно подумать, так легко вдруг взять и... Нифига не легко.
Поза Микки позволяла видеть только макушку и руки. И никак не добраться до чего-то другого.
Алекс не понимал, почему всё произошло. И что именно - всё. И успокаивать тоже не умел - не возникало надобности. Это же Александр Авраам - поиздевались же родители! - Сорокер, он делает анестезию взглядом, а трепанацию - черепом! Какое уж тут успокоение. Вечное разве что.
Но сейчас врожденная склонность к мотивированному насилию, не раз спасавшая шкуру Алекса, была совсем не к месту. Зато мучительно ощущались её следы. Шрамы. Везде. Руки-ноги-тело. Душа. Везде. Словно каждый рубец вспыхнул, запульсировал, напоминая о себе. А рядом с херувимоподобным Джисусом это казалось издевкой. И Микки не мог так не думать.
Алекс совершил сверхчеловеческое усилие и припомнил правильную последовательность движений, поднимающих человека с пола. Тело ещё жило по законам седьмого неба, где нет гравитации, сопротивления воздуха и прочих досадных мелочей.
Одеваясь, он старался не смотреть на Микки. Иначе бы кинулся... убивать или целовать - неважно.
Шорох одежды, мерное капанье текущего крана, треск рвущихся нервов.
И нарастающие голоса в голове. Мерзкие в своей правдивости.
- Тебе почти 12, Алекс...
- 13, папа.
- Ты уверен?
- Месяц назад мы отмечали мой день рождения. Ты ещё подарил мне сковородку. Она была замечательная. Мне страшно понравилось.

Алекс словно бы случайно стукнулся головой о шкафчик. Что-то звякнуло. Не в голове.
Зато прошлое затихло, затаилось.
Поняв, что оттягивать дальше не выйдет, парень присел на корточки возле скорчившегося в смертной боли Микки. Коснулся одним пальцем, как чайника, который может оказаться черезчур горячим. Не ожёгся.
Мик, ты так не сиди. Задницу простудишь... или как там... в общем, плохо будет. А она ж, зараза, важная. Я как-то её сломал - ну, то есть не её саму, а что-то там нужное, но в ней, - так полгода пролежал потом. Встань, а? - совсем беспомощно завершил сбивчивую речь Алекс.
Какая разница, насколько глупо ты выглядишь, когда твоё завтра - подогретое к обеду вчера?
Я что-то не так сделал? Сейчас, раньше. Не знаю... Да? Если и сделал - стоит ли извиняться? Все тут психи, правила этикета тоже наверняка психованные. Типа "никогда не практикуй морской узел на рукавах чужой рубашки". Тем более, это же я. А я... я не извиняюсь. И не испытываю чувства вины, даже когда виноват. А я не виноват. Это просто он больной.
Убедить себя не удавалось.
Ещё пять минут Алекс провёл довольно-таки увлекательно. Временами он понимающе улыбался в пространство и бормотал что-нибудь типа «ну Мик» или «всё хорошо, успокойся».
Почувствовав первый признак неконтролируемого раздражения, Сорокер до боли закусил губу. Злость сейчас хуже слабости.
И злоба покорно отступила. И Алекс смог уткнуться носом в чужое плечо, отгонять еле слышными вздохами попадающие в рот и глаза чужие волосы. Только они на самом деле не чужие.

0


Вы здесь » [Колледж Вайтроз] » Первый этаж » Столовая